Осень 2013. Я вернулся.

Возвращение в школьную юность — сентябрь 2013.

Ну, вот оно и свершилось. Я снова в Легнице. Почти 40 лет прошло, а не забылось ничего. Почему? Не знаю. Но думаю, что лучше потом не было нигде. Я почему-то, размышляя об этом, вспомнил отца-фронтовика, который однажды обмолвился, что светлее и памятнее периода в своей жизни, чем война, у него не было. И действительно, ведь практически то же самое и внутри меня сидит – первые 5 лет жизни в ГДР, где я родился, 4 года жизни и учёбы в 7-10 классе в Польше и ещё 2 приезда в летние курсантские отпуска, пока отец продолжал там служить, потом 5 лет казармы и война на 4-ом году учёбы, потом снова 3 года войны после выпуска, потом годы и годы чего-то такого разной степени будничности, потом ещё 2 года войны… И, собственно, всё. И хотя в промежутках между обозначенными вехами вместилось всё остальное, включая женитьбы, разводы, рождения детей, командировки, звания должности, разные места службы и работы и т.д., и т.п., всё это совсем не так вспыхивает в памяти, как именно те периоды. Объяснение, как я понимаю, простое: другой уровень эмоций.  
Теперь я понимаю, почему моя жизнь в Легнице оставила такие яркие эмоции. Ведь всё это было в контрасте с предыдущей и последующей жизнью в Союзе. В Союзе я тоже в разных школах учился, но от них осталось одно общее воспоминание – что-то такое не очень-то выразительное, неяркое, как бы паутинкой затянутое. Какие-то не очень светлые коридоры, какие-то не очень дружелюбные учителя, какая-то не очень запавшая в душу школьная дружба…
А почему в нашей школе № 30 было по-другому? Наверное, потому что мы все были ближе друг другу. Отцы-то у всех были военными, поэтому и социальных различий не было. И учителя наши в массе своей были жёнами военных – снова та же самая социальная среда. У всех, как правило, общая судьба, похожая жизнь, схожий менталитет – вот и ответ. У всех отцы по утрам уходили на ОДНУ И ТУ ЖЕ РАБОТУ, и делали ОДНО И ТО ЖЕ ДЕЛО. У всех. А у наших учителей мужья. Может, тогда мы это обстоятельство ещё не очень понимали, но чувствовали наверняка. И это очень сильно сближало.  
А вспомните, когда вдруг ночью гарнизон поднимался по тревоге, в наших домах звонили телефоны, на тёмной улице начинали урчать машины с посыльными, отцы торопливо уходили, о чём-то шепчась с матерями, потом над городом вставал общий и глухой рокот десятков и сотен строевых машин, сверху шёл гул куда-то уходящих вертолётов и никто не знал, учения это или УЖЕ НАЧАЛОСЬ…
А когда утром мы шли в школу и глядели на последние вытягивающиеся из города подразделения, на колонны БТРов и военных машин, то становилось как-то тревожно, ведь мы же были не дома, мы были в другой стране и в эти моменты это очень остро чувствовалось. А потом приходили в школу и все были какими-то притихшими и послушными, а учителя толерантными и старались двойки не ставить, оставляли разборки на потом. И шума в коридорах в такие дни было ощутимо меньше. Вот она, общая судьба …  
Всё это создавало ту особую атмосферу в нашей школе, тот особенный тип отношений между нами и с учителями, которого не было в Союзе. Это было заметно, когда я возвращался каждый год на месяц в свою московскую школу, потому что отцу в те годы отпуск почему-то давали всё время зимой   (а не только Ваньке-взводному, как принято думать), и я в своём старом классе чувствовал себя некомфортно и очень хотел вернуться назад в Польшу. Это стало особенно заметно, когда я стал курсантом, и мне было непривычно то, как строили отношения мои однокашники. Слава Богу, годы учёбы в военном вузе всё снивелировали и устранили неприятные шероховатости.
И, конечно же, мы отличались от тех наших сверстников, которые учились в Союзе. Ну, причины-то этому вполне понятные: мы находились в другой ситуации. В Польше мы смотрели в польских кинотеатрах те фильмы, которые в Союзе не шли. Вернувшись в 1974 г. в Москву для поступления в вуз, я с удивлением обнаружил, что никто из моих старых друзей по московской школе и новых по абитуре не смотрел ни «Истории любви», ни «Крёстного отца», ни «Бонни и Клайда», ни «Французского связного»…. Мы смотрели польское телевидение, а некоторые ещё и гэдээровское или чешское. А там тоже много было того, чего не было на нашем ЦТ. Например, польская, немецкая и чешская эстрада, иногда французская и даже британская. Не «Роллинг стоунз», конечно, но в Союзе-то в то время сами помните… А один английский телесериал «Святой» чего стоит! С Роджером Муром в главной роли – который ещё и Джеймса Бонда играл в нескольких сериях «бондианы». «Радио Люксембург» было нашей повседневной радиостанцией с самыми свежими музыкальными новинками. Уже много лет спустя я узнал, что и в Западной Европе наши сверстники её практически не выключали. В Союзе же можно было рассчитывать лишь на радиопрограмму «На всех широтах» или на «Поющие меридианы». 15-20 мин. В неделю. Всё. А польская радиопрограмма «Музычна почта» на УКВ? Сколько классных записей на магнитофон появлялось у нас, благодаря ей! В польских музыкальных магазинах ассортимент винила был такой, которого не было на «Мелодии» и в постперестроечный период. Тот самый книжный магазин, о котором здесь уже упоминали, давал возможность читать те книги, которые в Союзе вряд ли можно было купить даже за макулатуру. И это начало 70-х!
И нельзя забывать очень важного – мы были из самых разных уголков Союза и рассказывали друг другу, как мы жили в Москве, в Белоруссии, в Прибалтике, на Украине, в Сибири, в Средней Азии, на Дальнем Востоке, что там такого особенного… А ведь это тоже и кругозор, и знания, и пища для ума. А вот в наших школах в Союзе у ребят такого опыта не было, все варились в одном и том же соку, поэтому и на жизнь они смотрели в чём-то уже.
Более того, прошло время и в недрах ГлавПУРа я узнал, что и наши советские фильмы, которые мы смотрели в кинолекционном зале, в Доме офицеров и в Зелёном театре, нам показывали, как и во всех других группах войск, по спецразнарядке. Многие новые фильмы запускали к нам, а по внимательно изучаемой реакции нашей аудитории там, наверху, делали вывод о том, как выпускать в Союзе фильм в широкий прокат – первым экраном, вторым или, может, положить на полку. Было и такое.  
В общем, мы смотрели, читали, слушали и обсуждали намного больше, чем наши друзья и знакомые где-то там, дома. Этим-то мы и различались.  

А ещё тем, что мы очень рано по сравнению с нашими ровесниками в Союзе научились прощаться и писать письма. Кто там с кем прощался и кому писал? А у нас целые ритуалы прощания на вокзале свои были, когда одноклассники без подсказки, просто на интуиции сплошным кругом отгораживали от родителей и других взрослых тех, про кого все знали, что им сейчас очень надо поцеловаться на прощанье… Девчонки с покрасневшими глазами, ребята с очень вдруг серьёзными и взрослыми лицами… «Пиши!» «И ты!»

И ведь писали, в какие только города Союза, а то вновь на полевую почту… Кто там в Союзе в нашем возрасте куда-нибудь писал или получал письма почти каждую неделю?
Так что, судьба была к нам благосклонна. Кроме одного – после отъезда или выпуска у нас было крайне мало шансов снова встречаться с теми, с кем ты учился в Польше, ведь мы были из самых разных уголков Союза… Потом жизнь просто и беспощадно показала, что мало шансов встретиться было даже с теми, с кем ты, прощаясь, сладко и солёно целовался на легницком вокзале, солидарно загороженный враз посерьёзневшими одноклассниками…

Да, за Бугом было по-другому… 
Так вот, сел я 11 сентября   (никакой символики здесь нет) в свою «Волгу» и поехал в Легницу. Через Минск, где подхватил свою одноклассницу. И мы поехали в наше прошлое, в наше общее прошлое. На практически настоящей машине времени. Рано утром, на рассвете, поднялся шлагбаум польского погранпункта и мы въехали в Польшу. Те же поля, те же дома, те же дороги…  Сколько этих дорог я изъездил 40 лет назад на отцовской «Волге», а изменений почти что и нет, как ни странно. Только заправки нового обличья, да и то…  А, может, и не странно это вовсе? Наверное, это символично, вернуться через 40 лет снова на «Волге», пусть и совсем другой модели. И уже не русским школьником, а русским полковником, пусть и в запасе.  
Вряд ли я смогу описать те чувства, которые стегнули нас, когда на автостраде А4 мы увидели указатель «LEGNICA». А уж когда въехали…
Те же улицы, та же платановая аллея, те же соборы, тот же вокзал, где на следующий день мы встречали из Германии ещё одну нашу одноклассницу, те же мостовые… Хотя нет, не те же, а изуродованные зачем-то корявым асфальтом поверх незабываемой узорчатой немецкой брусчатки, которая, правда, кое-где продолжает прекрасно служить и ещё будет служить. Честно, легницкие мостовые своими асфальтовыми ухабами и выбоинами ужасно расстроили, как какое-нибудь Егорьевское шоссе в Подмосковье. На окраинах появились новые гипермаркеты, но зато в городе появились заброшенные пустые и облезлые дома, которых в наше время не было. Появились попрошайки, явные алкаши, на стоянках стали разбивать стёкла у машин, чтобы умыкнуть неосторожно оставленную в салоне сумку или пакет. Как говаривал гражданин Шварценеггер, он же капитан милиции Данко, «капитализм»…
А на улицах, вопреки логике развития, стало менее людно, чем тогда, меньше машин. И больше какой-то обречённой провинциальности.
Но это всего лишь штрихи. Главное было в другом – мы снова шли по нашим улицам, мы снова сидели на лавочках в сквере напротив Дома офицеров   (и даже выпили фляжку коньяку. Кстати, коньяк назывался «Трофейный». Символично или нет, не знаю). Мы снова в нашем «квадрате», пропустив с первого раза бывший вход через бывшее КПП. Но наша любимая для вечерних посиделок детская площадка разгромлена, а не менее любимая спортплощадка запущена донельзя и явно по назначению не используется. Если вообще хоть как-то используется. Но почти всё остальное осталось. 
Мы нашли наши дома. Сфотографировались. Я стоял перед своим домом, который я вспоминал, наверное, каждый день в течение пролетевших 40 лет, и не знал, что и зачем я теперь буду делать. Вот продолжаю думать. Потому что этот дом я любил и люблю больше, чем любой другой в моей жизни. В этом доме столько было передумано, перечитано, перечувствовано, пере, пере, пере… Ведь в этом возрасте всё самое яркое и острое, такого позже уже не бывает.  
Мы походили по нашим улочкам и уголочкам. Нашли дом нашего самого большого общего друга из параллельного 10»Б». Выпускника Московского ВОКУ Сергея Новикова. Кто-нибудь знает его судьбу? Последний раз я его видел примерно 20-25 лет назад, он был в майорской шинели.  
Посмотрели на штаб, просто прогулялись по «квадрату», сходили к стадиону, который тоже теперь далеко не образец ухоженности.
Вы хотите, чтобы я поделился эмоциями, как кто-то здесь призывал? Я вот сижу, пишу, остро хочу выпить и послать всё к чёрту, а вот поделиться эмоциями не могу. Потому что не могу.
А потом собрались все те из нашего класса (5 человек), которые наконец-то подъехали, и мы направились в школу. Прошлись по коридорам, с Сашей Морозом мы нашли наш класс (сколько интереснейших классных часов там провела наша незабвенная классная руководительница Вера Петровна!) и там фотографировались. Выглянули в окна, а там спортплощадка, теперь совсем другая, и всё тот же спортзал. В котором уже шумел и гулял ностальгирующий народ из наших двух школ сразу. Поговорили о всякой всячине с бывшей польской директрисой, «божьим одуванчиком».
Уходить от школы было тяжело. Потому что оставляешь позади себя то, что, в принципе, должно оставаться с тобой всю жизнь. Трудно рвать неразрывное.
И ещё об одном. О праздниках. Те, кто может сравнивать, знают, что самые праздничные праздники именно в гарнизонах: все в парадной форме – и офицеры, и солдаты, все улыбаются, поздравляют друг друга, отец в кои-то веки идёт с полным «иконостасом», а я так отцом горжусь, марши духового оркестра, представление на стадионе, наши мамы и все мы такие нарядные, вечерний концерт в Доме офицеров или Летнем театре, вереница «волг» командования и машин приглашённых польских руководителей к Дому приёмов, предвкушение наших вечерних «сейшнов» с новыми записями, «Овоцовкой» украдкой, «белыми» танцами, ноюще-тягучими «медляками» при выключенном свете… Острое ощущение настоящего праздничного праздника и какого-то небывалого единения! Ну, где ещё такое бывает? В какой-такой гражданской жизни?
Вот, в том числе, и поэтому мы так до сих пор и держимся друг друга, так всё помним и хотим помнить. Тем, кто учился в Союзе, не понять. Они другие. Ибо бытие определяет сознание, и никуда от этого не денешься.
В воскресенье к середине дня наши одноклассники разъехались, и мы с Ленкой остались вдвоём. И снова пошли ходить и ходить, с фляжкой «Трофейного» в кармане…Город такой узнаваемый! Такой близкий! Такой далёкий…  И как хочется его обнять…
Не знаю, всё ли я написал так, как хотел. Наверняка что-то забыл. Или вообще написал не то, что хотел. Очень может быть.
 
А на следующий день мы сели в машину и двинулись в обратный путь. Уже не торопились, я не гнал, как 3 дня назад. А куда теперь было торопиться? Куда теперь вообще торопиться?